Прошу читателя извинить меня за это длинное, прямо к делу не относящееся, отступление и возвращаюсь к соображениям по поводу телесного наказания. Не раз я становился в тупик перед этим явлением. Я никак не мог понять, каким образом можно положить на пол, раздеть и хлестать смородиной вот этого умного, серьезного мужика, отца семейства - человека, у которого дочь невеста.

- Да неужели же их силой кладут на землю? - спрашивал я у того же старосты, который готовился быть на хорошем счету.

- Кое - силом валят, кое - сами ложатся. Вот ноне (когда секли тридцать человек) сами всё...

- Да неужели это правда?

- Да чего ж мне лгать-то? Так один по одному и ложатся.

Впоследствии я понемногу ознакомился с теми гнуснейшими, своекорыстнейшими побуждениями, которые де;,ств) ют в этой, ничего хорошего не обещающей, свалке. Увидел много самой звериной злости, прикрывающейся законом, но в то же время я узнал, что и не звериная злость, обыкновенно скрывающаяся, и не насилие прямое и грубое да:эт одному человеку право бить другого, а хозяйственное доводы. Староста "приставляет" мужика к розгам не за то, что хочет ему отомстить за обиду (он об этом умолчит), а за то, что тот не внес шести рублей, тогда как мог бы внести. В правлении, где решают число ударов и где человек приготовляется раздеваться, вы слышите разговоры о сене, которое продано за столько-то, упреки, что из этих стольких-то рублей пропито больше, чем следовало.

- Сено теперь сорок пять копеек, это нам известно! - кричат судьи. Ложись-ко!

- Коли бы по сорок-то пять я взял, так я бы и внимания не взял говорить! - оправдывается виновный. - Я тебе честью говорю - по двадцать восемь копеек!

- Полно зубы-то заговаривать - по двадцать восемь!

Знаем мы очень прекрасно. Твое сено - первый сорт.

Ослеп ты, что ли, за двадцать восемь-то отдавать?