Лицо у тестя делалось растерянным и жалким.

Как-то позвонили домой. Старика не было - ушел в магазин. Трубку взял Швырков.

- Вениамин Борисыча, - потребовал властный, с астматическим сипом голос.

- Его нет.

- Как так нет?

- Вышел.

- А ты кто? Зять, что ли?

- Допустим, зять. Что вам, собственно?

- Ничего... собственно, - недовольно перебил голос. - Повидаться хотел. Проездом я, через час поезд отходит, мать честная. Телефон-то мне друзья дали, однополчане. Не повезло...

- Может, передать что? - смягчился Швырков.

- Гарбузенко я. Слыхал?

- Не приходилось.

- Неужели не рассказывал? Мы с ним вместе на пароходе "Карл Либкнехт" в войну бедовали. Чудно, право... Он же меня в Геленджике из-под земли откопал, бомбой накрыло. Кабы не Веня - хана. Орел парень! Ах ты ж... Ладно, скажешь, я к нему на обратном пути заскочу. Гарбузенко сказал точка.

"Гляди-ка, орел", - усмехнулся про себя Швырков и тут же подумал: "А что, собственно, я о нем знаю? Заштатный терапевт районной поликлиники... Пенсионер без всяких там масштабов..."

Впрочем, Лера однажды сказала:

- Представляешь, люди к нему на прием в очередь записывались. Дома от больных отбоя нет. Не будь он недотепой, мы бы знаешь как жили? Куда там! Диссертация готова. Не поладил, видите ли, с научным руководителем, ушел из института. Ну не дурость? Нужно быть или законченным идеалистом, или... сумасшедшим.

Тогда он, Швырков, помнится, промолчал, хотя и знал: в науке бывают ситуации, при которых, если хочешь остаться честным, лучше уйти.

А сам бы он ушел? То-то...