- Слушай ты ее,- с легкой досадой отмахивалась тетка Улита; воспоминание, пусть и подправленное в чужом пересказе, ее согрело, лицо ее как-то сразу разгладилось и зарделось.- Слушай, она нагородит. Сама за ворота выходила и сама зазывала. А наш, он в праздник разгуляться любил, он коня приворотит...
- Я сама зазывала?
- Да не я же... Я в Аталанке не жила, я к тебе потчеваться заезжала.
- Вытребуете, дай и потчуетесь. Со дна Ангары выкричите.
- Кричали-то так, для потехи. А у тебя уж все готово, ты уж с утра ждешь.
- Ишь че! - оборачиваясь ко мне за поддержкой, приахивала бабушка.- У меня семья голодовала, а я на них наготавливала, на всюю ихую рать. Ишь че!
- А ты такая всегда и была.
- Какая такая?
- Простодырая.
Бабушка помолчала, не решив, стоит или не стоит возмущаться, и, сбившись, оборванно досказала:
- И домой такой же рысью скачут, ни одну не потеряют. Сам-то уж сильно приустанет, головушку свесит, а они округ его, они округ его... Кто за руку, кто за ногу держит, коня со всех боков подпирают. Они бы, однако, волосья друг дружке повыдирали, если бы он свалился.
- И верно, ему нельзя, он председатель.
- Они при нем на нормальных баб нисколь не походили. Не знаю уж, на кого походили, а на себя не походили.
- Мы при нем работали. Так, скажу тебе, Марья, работали, как я больше и сама не рабатывала и не видела, чтоб работали. Много годов под один запал. А после-то уж че, после не работа была, а так... хозяйство да заделье. После-то уж впрохладцу жили...
И это говорила она, тетка Улита, которая за всю свою жизнь ни дня единого не провела без плотной работы, которая до последнего часа в семьдесят с лишним лет не расставалась с коровой и накашивала на нее без помощников, обихаживала немаленький огород, чтобы по осени, десятки раз сбегав на берег и договорившись наконец с баржой, отправить сестре и племянницам в город картошку и все остальное, таскала, выгибая спину, мешки, помогала другим, кто с той же баржой тоже кому-то отправлял, а проводив баржу и перекрестив ее вслед, торопилась подхватить следу-ющее дело.