Кончив хлопоты, Таиса Родионовна живо спросила:

- Ну, .отошли немножко?

Не ослышался ли он? Может быть, ему почудилось, что в ее голосе мелькнула нежность? Он робко потянулся к ней.

Радостное, покойное тепло заструилось из ее распахнутых глаз.

- Что вам пришло на ум мучить себя?

- Таиса Родионовна, они вам покою не дают, они...

- Да вам-то что?

- Таиса Родионовна...

- Ну, что, добрый вы чудак, что?..

- Вы не знаете... вся моя жизнь, вся жизнь... вы...

- Ш-ш-ш! Будет вам. Надо ужинать и спать. Вот возьмите...

И он послушно брал все, что она подавала. И когда после ужина она повела его в пустынную комнату с разбитым окном и указала постланную в углу старую кровать, Александр Антоныч схватил ее руку и, задыхаясь, несколько раз прошептал:

- Простили, боже мой, простили? простили?

Она осторожно высвободила руку и, уходя, внятно и добро сказала:

- Покойной ночи...

Первый момент пробужденья Александр Антоныч пережил так, как будто проснулся у себя, в Архамонах, среди знакомого до соринки хлама. Чуть доносились пересвисты птиц, листва шумела далеким прибоем. Но память быстро развернула последний день в Рагозном, и он очнулся.

По выцветшей стене протянулась оранжевая, еще холодная полоса солнца. Александр Антоныч вскочил и выбежал на крыльцо. Утро плыло, розовое, парное. Бронзовые полосы на холме волновались медленно и сонно. С клевера несло свежим холодком росы.

Парк высился безмолвной глухой стеной: грачи покинули свое гнездовье. Тишина невидным покрывалом колебалась над округой.

Александр Антоныч потянулся, кости его хрустнули сильно и молодо, он громко вздохнул.

- Перемены, что ль, ждешь, грача-то прогнал? - услышал он раскатистый оклик.