- Попробовала я города, нечего сказать. Везде хорошо, а дома лучше.

- Как же вы теперь? - спросил Александр Антоныч.

- А как вы? - отозвалась Таиса Родионовна.

Александр Антоныч хотел ответить, но взгляд его наткнулся на порыжевшую фотографию, прибитую к стенке. Портрет был облит светом, солнце - видно только что подобралось к нему через окно, снимок ожил, черты лица на нем стали отчетливы, крепки, молоды, и Александр Антоныч узнал в них себя. Он остолбенел. Рука его, протянутая к чашке, застыла, лоб и лысина потемнели от прилившей крови, он долго не мог сказать ни слова. Вдруг он поднялся, развел руки и пролепетал:

- Не понимаю! Как я - не понимаю! Не могу понять.

Эти шесть лет... Да что шесть лет! Тридцать четыре года.

Он взглянул на Таису Родионовну. Светлые глаза ее сузились, помутнели, затенились упавшими бровями и гневно смотрели на него в упор.

- Кто старое вспомянет...

Голос ее надломился, и погодя она тускло произнесла:

- Как-нибудь проживу. Долго ли теперь? Вот только грачи покою не дают, гаркают с самой зари.

- Паршивая птица, грязная птица, воронья порода, - засуетился Александр Антоныч и стал прощаться...

Путь в Архамоны показался ему коротким, но когда он вошел в деревню, усталость подкосила ему ноги, и он опустился на бревна, накатанные перед избой.

В конце улицы на деревню вползала луна, малиновая, как разрезанный пополам арбуз. В темноте через дорогу перебегали девки, заслоняя луну, сбиваясь в кучки и сладко повизгивая.

Издали докатывался лай проходной частушки, которому подбрехивала басовитая гармонь. Парни приближались медленно, сзывая деревню на игрище:

Архамонская деревня

Чем она украшена?

Елками, березами,

Девками, нарезами.

Сошлись у гладких, объерзанных кряжей, лежавших на улице, ребята табунками, вразбивку, девки - стеной.