Дыша паром, плотнее натягивая перчатки, Сергей сказал:

- На фронте ненавидел зиму. После Сталинграда на передке возил с собой железную печь даже летом.

- "Мороз и солнце - день чудесный", - поглядывая по сторонам, пробормотал Константин. - Какую-нибудь машину бы, дьявола, поймать. Хорошо было дворянам раскатывать на тройках, под волчьей полстью! - Он потер одно ухо, потом другое, говоря быстро: - Я тоже под разрывными вспоминал милую старину. Тепло, настольная лампа, вьюга за окном, папироса и томик Пушкина... Сто-ой! - заорал он и махнул рукой. - Стой, бродяга!

"Эмка", плотно заиндевевшая от радиатора до крыльев, пронеслась мимо, покатила в глубину белого провала - улицы. Там, в конце этого провала, над снежной мглистостью, над мохнатыми трамвайными проводами висело оловянное декабрьское солнце.

- На кой тебе машина? - сказал Сергей. - Доберемся пешком. Потопаем по морозцу, Костька.

- В такую погоду хорошо ослам, - захохотал Константин, усики его поседели от инея, лицо, ошпаренное холодом, стало красным. - Идет себе и занимается гимнастикой ушей. Я, к сожалению, двигать ушами не в силах.

- Опусти ушанку. Не на полковом смотру.

- Иди ты... знаешь куда? Видишь, попадаются хорошенькие женщины. После войны стало больше красивых женщин... Я прав, девушка?

Константин ласково подмигнул бегущей навстречу по тротуару высокой девушке - полы потертого пальто колыхались, мелькали узкие валенки, под шерстяным платком - бело опушенные инеем ресницы, нажженные морозом щеки. Она не ответила, только с выражением, похожим на улыбку, пробежала мимо.

Константин заинтересованно оглянулся, потирая ухо кожаной перчаткой.

- Природа иногда создает, а, Сережка? Иногда смотрю, и грустновато становится, ей-богу. Меня хватило бы на всех. - Он взглянул на Сергея оживленно. - Ладно, заскочим в забегаловку. Симпатичный павильончик. Тут, недалеко. Погреемся.