Говорят, что люди на войне грубеют. Может быть, есть и такие, пе спорю. Но я не согласен с тем, кто считает это общим явлением. Напротив, готов утверждать, что в огне, в тяжелых испытаниях мы относились друг к другу еще нежнее, еще заботливее. Что бы ни было, человек всегда остается человеком. Конечно, я имею в виду настоящих людей, а не отребье. Когда в следующий вечер к нам пришел другой почтальон, мы еще острее почувствовали, что Тони с нами больше нет. Письма принесла рослая немолодая женщина. По ее манерам чувствовалось, что она давно служит в армии, многое видела, прошла, как говорится, огонь и воду. И странное дело - так ждущие весточки из дома бойцы не бросились к ней, не окружили ее, как бывало, Тоню. Почтальон отдала свежие газеты и письма старшине, попрощалась хриплым голосом и ушла. Письма солдатам раздавал старшина.

Я читал газету, когда из санчасти вернулся командир взвода Саша Коневский. Он был здоров, но когда наступало затишье, притворяясь больным, бегал на свидания к своей симпатии - черноглазой полтавчанке, которая служила в санчасти фельдшером. Я знал это, но не мешал младшему лейтенанту.

- Гасан,- спросил Саша, присаживаясь рядом,- ты знаешь, как в полку тяжело переживают гибель Тони?

- Да,- вздохнул я,- знаю... Бедная, погибла по глупой случайности. Ну, задержись она минут на пять - не попала" бы под бомбежку... Видно, уж судьба такая...

- Она не    могла    задержаться,    Гасан,- убежденно сказал Саша.- Если были письма кому-нибудь из нашей батареи, она в первую очередь спешила сюда.

- Почему?

- Из-за тебя.

- Из-за меня?! - удивился я.

- Да, чтобы увидеть тебя, Гасан. Ты разве не знаешь, что Тоня любила тебя?

Она была близкой подругой Сашиной полтавчанки. Полтавчанка и рассказала Коневскому, что Тоня интересовалась мной, что так часто к нам в батарею приходила из-за меня. Оказывается, подруги много говорили обо мне.