— И здоров тоже ты врать, как я погляжу, братец, — заметил, отходя, какой-то старый матрос.
IVБоцмана, писаря, баталер, фельдшер и унтер-офицеры собрались в палубе и тоже рассуждали об отмене телесных наказаний.
Особенно горячился боцман Никитич, невоздержанный и на руку и на язык.
— Справься теперь с ними… Что ты ему сделаешь? Выходит, ничего ты ему сделать не можешь… Линек бросить, сказано!
— Сказано? — переспросил другой боцман, Алексеев.
— То-то и есть!
— А как насчет, значит, науки?.. Ежели смазать? — задал вопрос один унтер-офицер.
— Тоже не велено… Вчера старший офицер призвал и говорит: «Всем унтерам накажи, чтобы в рожи больше не лезли… А то, говорит, смотри!..»
— Однако и порядки пошли! — протянул Алексеев.
— Удивительное дело! — вставил баталер.
— Про то я и говорю! — горячился Никитич. — Справься теперь с ними. Не станешь изо всякого пустяка с лепортом… А ведь с нас же потребуют… Зачем зверствовать?.. Дал в зубы раз-другой и довольно… И матросу стерпится… И понимает он, что ты боцман…
— Известно, надо, чтобы понимал… Без эстого к чему и боцмана! — подтвердил другой боцман.
— Опять-таки позвольте, господа, сказать, — вмешался писарь.
— Насчет чего?
— Насчет того, что нынче другая на все мода… Чтобы все по благородству чувств… Посудите сами: ведь и матрос свою физиономию имеет… Зачем же бесчестить ее?.. Виноват, ударьте его по спине, положим… Все же спина, а не физиономия…
— Нешто почувствует он по спине?.. Он, окромя носа, никакого чувствия не имеет…
— Ударьте так, чтобы почувствовал…
— Что уж тут говорить!.. Никакого толку не будет!
— Уж и зазнались, дьяволы! — говорил боцман Алексеев. — Утром сегодня на вахте… Кирька брамсельный ушел вниз и сгинул, шельма… А уж вахтенный горло дерет: зовет подлеца. Прибежал. «Где, говорю, был?» — «В палубе, говорит, был!» — да и смотрит себе, быдто и офицер какой. Я его линьком хотел огреть, а он, как бы ты думал? «Не замайте, говорит… Нонче не те права!»