Перед ним, еще вполне одетый, со свечой в руках стоял капитан. Удивленное лицо его было бледно, и непривычная напряженная мысль сдвинула круглые брови.
— Виноват, — сказал он. — Я не буду беспокоить… Я на минутку… Я придумал…
— Что? Что? Изобретение? Неужели?
— Я придумал: отчего чер-нила, а чер-какой-ни-будь другой реки? Нет… у меня как-то иначе…лучше выходило… А впрочем, виноват… Я, может быть, обеспокоил… Так — не спалось, — заглянул на огонек…
Он криво усмехнулся, расшаркался и быстро удалился.
Новый циркуляр
Евель Хасин стоял на берегу и смотрел, как его сын тянет паром через узенькую, поросшую речонку.
На пароме стояла телега, понурая лошаденка и понурый мужичонка.
В душе Евеля шевельнулось сомнение.
— Чи взял ты з него деньги вперед? — крикнул он сыну.
Сын что-то отвечал. Евель не расслышал и хотел переспросить, но вдруг услышал по дороге торопливые шаги. Он обернулся. Прямо к нему бежала дочка, очевидно, с какой-то потрясающей новостью. Она плакала, махала руками, приседала, хваталась за голову.
— Ой, папаша! Едет! Ой, что же нам теперь делать!
— Кто едет?
— Ой, господин урядник!..
Евель всплеснул руками, взглянул вопросительно наверх, но, не найдя на небе никакого знака, укоризненно покачал головой и пустился бежать к дому.
— Гинда! — крикнул он в сенях. — Чи правда?
— Ой, правда, — отвечал из-за занавески рыдающий голос.
— В четверг наезжал, с четверга три дня прошло. Только три дня. Чи ж ты ему чего не доложила?
— Доложила, аж переложила, — рыдал голос Гинды. — Крупы положила, сала шматок урезала, курицу с хохлом…
— Может, бульбу забыла?
— И бульбу сыпала…
В хату вбежала девочка.
— Ой, папаша! Едет! Ой, близко!