— Орловы! Потемкин! Румянцев! Суворов! — словно эхо, вторил мне Глумов и, став в позицию, продекламировал: — А потом Дмитриев-Мамонов и наконец Зубов… И каждому-то умел старик Державин комплимент сказать! Под наплывом этих отрадных чувств начали мы припоминать стихи Державина, но, к удивлению, ничего не припомни ли, кроме: — Да, брат, был такой крестьянин! был! — воскликнул я, подавленный нарисованною Державиным картиной. Как ни сдержан был Глумов, но на этот раз и он счел не уместным охлаждать мой восторг. — Да, брат, был, — сказал он почти сочувственно. — Было! все было! — продолжал я восклицать в восхищении, — и «добры щи» были! представь себе: «добры щи»! — Представляю, но все-таки не могу не сказать: восхищаться ты можешь, но с таким расчетом, чтобы восхищение прошлым не могло служить поводом для превратных толкований в смысле укора настоящему! И с этим замечанием я должен был согласиться. Да, и восторги нужно соразмерять, то есть ни в каком случае не сосредоточивать их на одной какой-нибудь точке, но распределять на возможно большее количество точек. Нужды нет, что, вследствие этого распределения, восторг сделается более умеренным, но зато он все точки равно осветит и от каждой получит дань похвалы и поощрения. Поэты старого доброго времени очень тонко это понимали и потому, ни на ком исключительно не останавливаясь и никого не обижая, всем подносили посильные комплименты. Мы повернули назад, прихватили Песков! — Вот в этом самом доме цензор Красовский родился! — Врешь? Я соврал действительно; но так как срок, в течение которого мне предстояло «годить», не был определен, то надо же было как-нибудь время проводить! Поэтому я не только не сознался, но и продолжал стоять на своем.