— Заложить?

— К чему такое беспокойство? — Шацкий заглянул в окно. — Постой… Как раз он.

— Кто?

— Татарин…

Шацкий высунулся в форточку и крикнул татарину номер квартиры.

— Послушай… — начал было Карташев.

— Так ведь не захочешь продавать и не продашь, а цену на всякий случай узнаешь…

Татарин пришел, и Шацкий, быстро поворачиваясь, живой, сосредоточенный, стал ему показывать вещи, объяснял, врал про их стоимость и раздражил в конце концов аппетит татарина настолько, что тот настойчиво стал предлагать за все отобранное тридцать два рубля.

— Ну, тридцать пять или убирайся к черту, — решительно проговорил Шацкий.

Карташев протянул руку за деньгами.

— A la bonne heure

— Еще нет ли чего? — спросил татарин, увязав все.

— Нет, нет, иди, — замахал Карташев.

Когда татарин ушел, Шацкий сказал:

— Домой, конечно, не напишешь…

— Конечно, напишу, — недовольно перебил Карташев.

— Напрасно.

— Оставим этот разговор.

— Как тебе угодно.

— Мне, правду сказать, немножко неприятна вся эта продажа.

— Ну, стоит ли, мой друг, на таких пустяках останавливаться… с твоим сердцем и умом. Ecoute

XII

Дела Ларио были плохи.

Восемнадцать рублей, с которыми он приехал в Петербург, разошлись очень быстро. «Из дому» он ничего не получал, потому что единственная его родня — сестра — неожиданно овдовела и с четырьмя детьми осталась на такой ничтожной пенсии, что сама нуждалась в самом необходимом.

Надежды на урок тоже были на воде вилами писаны. При таких условиях никакие общие планы не лезли в его голову, и когда товарищи задавали ему в этом роде вопросы, Ларио начинал смущенно и оживленно подергивать плечами, разводил руками и говорил: