Бебка влезает на стул и долго глядит на цветы.
— У тебя, Бубука, цветов много?
— Много.
— И желтых?
— И желтых.
— Дай мне один цветок?
Я вынимаю из стакана цветы и подаю Бебке.
— Вот, бери все и поди погуляй, а после я и пищик тебе сделаю.
— Как у парохода?
— Лучше, чем у парохода, только иди и погуляй.
Бебка берет цветы и, роняя их, идет к двери. Я выпускаю его.
В открытое окно долго слышится детский голос, вроде песенки:
Снова принимаюсь за работу, но ничего не выходит, мне видится Бебка: он роняет цветы и поет…
Проходит час, другой. Снова слышится голос Бебки, он быстро подбегает ко мне:
— Бубука, на тебе! — и вынимая изо рта конфету, подает мне.
Я делаю вид, что сосу.
— А теперь давай!
Он идет в соседнюю комнату, где работают сапожники: сердитый Иван Онуфрич и длинный Петр Андреич, — и там повторяется та же самая сцена.
— А теперь давай! — слышится настойчивый голос Бебки.
* * *Стоят холода.
По утрам серебряный тонкий покров ложится на нежно-зеленую озимь, а волны коричневые с белыми, как груди чаек, и красные, как крапинки крови, гребнями мечутся под крики стального вихря, прилетевшего с тундры.
Бебка не показывается.
Я проходил по окраине города и в окне одного дома увидел его: он играл с ребятишками в своем сером халатике, в высоких с резинами калошах, надетых на чулки.
И сегодня, когда вихрь улетел, и солнце, играя и грея, собирало стада пушистых, грозовых облаков, снова вздрогнула дверь, и вошел Бебка.
— Ты где это пропадал?
— Пчелов ловил.
— А я тебя видел!
— Где ты видел?
— В лесу видел, да ты не узнал меня; ну-ка скажи мне, как меня зовут?