Следующий день — канун — Скоков намеревался употребить для приготовлений: оповестить и пригласить сослуживцев, снять целиком ресторанный зал с кабинетами, потревожить портных, цветочные магазины, дорогих кокоток, — вообще выполнить все необходимое кутящему миллионеру.
В такой день он не только не хотел жалеть деньги, но не хотел даже, чтобы осталась хоть копейка.
Пока мысли его бродили среди двадцатичетырехчасового праздника наслаждений, в них замешалась одна мысль, к которой скоро обратилось все внимание Скокова.
Мысль эта, очень простая, была такова: как примет организм после десятилетнего истинно аскетического образа жизни такое нагромождение чувственных восприятий. Все обилие тонких, жирных, вкусных, преимущественно рыбных и мясных, яств? Море вина? Женские объятия? Напряженное волнение музыки? Запах и блеск цветов? Наконец, сытость внутреннюю, усиливающую возбуждение?
Скоков серьезно задумался.
— А вдруг, — сказал он, — вдруг все это именно в силу потрясающего изобилия, обрушившегося на голодное тело, произведет нестерпимо тягостное нервное впечатление?
Он сидел на сундуке с деньгами и думал.
Понемногу настоящий страх охватил его, — то, к чему он привык за десять лет нищеты, — черный хлеб, тьма и уныние, — могли встать между ним и вожделенными наслаждениями, как спазма.
Если его желудок откажется принимать мясо, вино, фрукты, — к чему десять тысяч и все затеянное?
Скоков испугался возможного разочарования. Душа его встрепенулась.
Стемнело, как всегда в зимний день, рано, и долгое сидение в темноте вызвало глухую тоску.
Наконец, после долгого колебания, Скоков решил сегодня произвести репетицию: коснуться, хотя слегка, той радужной области наслаждений, которые подготовлял так терпеливо и долго.
Он хотел испытать себя.
Взяв из сундука десять рублей, он по привычке бережно сложил бумажку вчетверо, глубоко засунул ее в карман, оделся и вышел.