Когда поднялся занавес, на сцене была одна Солнцева. Она ходила по сцене, ломала руки и, читая какую-то записку, шептала:

— Неужели? О, негодяй!

В это время в гостиную вошла группа гостей, и Солнцева, согнав с лица страдальческое выражение, приветливо встретила пришедших.

Она поклонилась молчаливым гостям, поцеловалась с купчихой Полуяновой (Марыськиной), и когда суфлер сказал: «Ах, это вы… вот приятный сюрприз!» — хозяйка тоже обрадовалась и покорно повторила:

— Ах, неужели же это вы! Вот так приятный сюрприз! Марыськина посмотрела вдаль и печально прошептала:

— Наконец-то собралась к вам, милые мои!

— Очень рада, — приветливо сказал суфлер. — Садитесь. Хозяйка дома вполне согласилась с ним:

— Очень рада! Чрезвычайно. Отчего же вы не сади-тесь? Садитесь!

Марыськина истерически засмеялась и, теребя платок, сказала:

— Сяду, и даже чашечку чаю выпью! Она опустилась на диван, и сердце ее больно сжалось.

«Все… — подумала она. — Все! Вот она и роль!..» И неожиданно сказала вслух:

— Да… что-то жажда меня томит, с самого утра. Ну, думаю, приеду к Солнцевым — там и напьюсь. Солнцева недоумевающе взглянула на купчиху.

— Сделайте одолжение, — согласился гостеприимный суфлер.

— Пожалуйста! Сделайте одолжение… Я очень рада, — преувеличила Солнцева.

— Да… — сказала Марыськина. — Ничто так не удовлетворяет жажду, как чай. А за границей, говорят, он не в ходу.

— Замолчите! — прошептал суфлер, меняя обращение с купчихой Полуяновой. — «Солнцева отходит к другим гостям».