Не прошло и двух минут, как он вынырнул из липовой аллеи и поспешно вернулся ко мне, переваливаясь на кривых ногах и наступая сам себе на носки.

— Ну что?

— Слушайте… она… дерется!

— Как дерется?! Что вы!

— Да так. Я взял ее за руки, а она меня как хватит!

— Неужели?!

— Уверяю вас.

— Гм… Тут что-нибудь не так… Какой рукой ударила?

— Э, черт… Не все ли равно? По лицу.

— Да вы как сделали?

— Как вы и говорили… Я ж не знаю. Подошел сзади, схватил ее за руку, говорю: «Едем, милочка!» Она даже не спросила куда, не поинтересовалась… дерется!

— А вы знаете что… Я думаю, вы на нее все-таки некоторое впечатление произвели.

— Вы думаете?

— Я в этом уверен. Молодой, интересный… Просто ей было неловко с вами по саду идти на глазах у публики — все-таки замужняя, — она и отказалась.

— Так зачем же драться?

— Да у них это все вместе: и колотушки, и поцелуи. Да, может быть, она вас просто потрепала по щеке?

— Нет… ударила. Хотя… гм!.. Может быть… Что ж теперь делать? Вы ведь в этом мастак.

— Она сюда пешком приходит?

— Нет, в автомобиле. Ее автомобиль у входа ждет.

— Так очень просто. Засядьте сейчас потихоньку от шофера в автомобиль, а когда она войдет — бросайтесь смело на приступ. Вы не можете себе представить, как темнота и тайна делают женщину доступной.

— Ну? Хи-хи… А вы, я вижу, тоже дока.

Так он и сделал. Шофер о чем-то дружески беседовал с извозчиками и не заметил шаловливой проделки моего друга, который влез потихоньку в автомобиль и сейчас же послал мне из окошечка дождь поцелуев и кивков головой.

Через пять минут госпожа Медляева вышла из сада, через пять с половиной, открыв дверку, влезла в автомобиль, а через шесть минут влюбленный Филимон в ужасе и смущении вылетел на тротуар.