Мне ли молодцу Разудалому Зиму-зимскую Жить за печкою? Мне ль поля пахать? Мне ль траву косить? Затоплять овин, Молотить овес? («Удалец»)

И вот является в воображении его идеал той жизни, к которой манит его разгоряченная и долго сдерживаемая фантазия;

Если б молодцу Ночь да добрый конь, Да булатный нож, Да темны леса! Снаряжу коня, Наточу булат, Затяну чекмень, Полечу в леса. Стану в тех лесах Вольной волей жить, Удалой башкой В околотке слыть. (Там же)

Или:

Знать, забыли время прежнее, Как, бывало, в полночь мертвую, Крикну, свистну им из-за леса — Аль ни темный лес шелохнется… И они, мои товарищи, Соколья, орлы могучие, Все в один круг собираются Погулять ночь, пороскошничать. («Тоска по воле»)

Этот разгул, порождаемый избытком матерьяльной силы, является разрешителем всех горестей, всех сомнений. Изменила ли «Лихачу-Кудрявичу» суженая, — он, правда, горюет и падает духом, но не надолго. Если от этой измены и может на время «замутиться свет в глазах его», то не менее справедливо и то, что тут же является у него и всемогущее средство, чтоб избавиться от грызущей его тоски, и это средство — тот же буйный разгул, то же искание приключений, которое при всяком огорчении является ему на помощь, как врач душевный и телесный. Тотчас после постигшего его страшного горя он уже говорит: