— Ну, нет еще, — не совсем наверху, но близко. На верху блаженства я могу быть только тогда, когда у меня будет десять тысяч талеров.

— Не значит ли все это попросту, что вы собираетесь жениться и что у вас в вашем Доберане или где-нибудь около него есть хорошенькая, милая девица, которая имеет частицу вашей железной воли?

— Именно, именно, вы совершенно правы.

— Ну, и вы, как настоящие люди крепкой воли, дали друг другу слово: отложить ваше бракосочетание до тех пор, пока у вас будет три тысячи талеров?

— Именно, именно: вы прекрасно угадываете.

— Да и не трудно, — говорю, — угадывать-то!

— Однако как это, на ваш русский характер, разве возможно?

— Ну что, мол, еще там про наш русский характер: где уже нам с вами за одним столом чай пить, когда мы по-вашему морщиться не умеем.

— Да ведь и это, — говорит, — еще не все, что вы отгадали.

— А что же еще-то?

— О, это важная практика, очень важная практика, очень важная практика, для которой я себя так строго и держу.

«Держи, — думаю, — брат, держи!..» — и ушел, оставив его писать письмо к своей далекой невесте.

Через час он явился с письмом, которое просил отправить, — и, оставшись у меня пить чай, был необыкновенно словоохотлив и уносился мечтами далее горизонта. И все помечтает, помечтает — и улыбнется, точно завидит миллиард в тумане

— Могу.

— А как вы именно думаете?

— Думаю, что может ничего не произойти.

Пекторалис сделал удивленные глаза и спросил:

— Почему вы это знаете?

Мне стало его жаль — и я отвечал, что я просто пошутил,

— О, вы шутили, а это совсем не шутка, — это действительно так может быть, но это очень, очень важное дело, на которое и нужна вся железная воля.

«Лихо тебя побирай, — думаю, — не хочу и отгадывать, что ты себе загадываешь!..» — да все равно и не отгадал бы.