Но так как Машеньку раздосадовал ответ ее спутника и эта новая досада прибавилась к прежней досаде на себя, то Машеньке вдруг захотелось доказать ему, что она имела повод его спрашивать, — и, не преодолев этого неблагоразумного желания, она продолжала:
— А вот вы говорите, что хотите представиться моей маме, — да как же бы я вас стала представлять? Сказать бы маме: вот господин, влюбленный в меня, — так, что ли?
— Так точно, — сказал он.
— Какой вздор! — сказала Машенька. — Как же это можно!
— Отчего же нельзя, если это — правда! — возразил Лоэнгрин.
VIВ это время пришлось переходить через улицу. Лоэнгрин взял Машеньку под руку. Машенька взглянула на него с удивлением, но руки своей от него не отняла. Осторожно поглядывая по сторонам и пережидая экипажи, он молча перевел ее через мостовую, покрытую тонким слоем грязного, коричневого снега, изрезанного полозьями и колесами. А на тротуаре выпустил ее руку и пошел отдельно. Она сказала:
— Нет, так нельзя. Так не делается, да и не надо мне знакомить вас с мамою.
Он говорил:
— Мария Константиновна, поверьте, что я очень хорошо понимаю, что вы желали бы знать мое звание и социальное положение. Если же я всего этого вам теперь не открываю, то на это есть весьма серьезные причины. На мне лежит зарок, наложенный на меня людскими предубеждениями, и открыться вам я никак не могу, во избежание неприятных последствий.
— Какие глупости! — опять повторила Машенька.
— Нет, Мария Константиновна, — возразил он, — вы так не говорите. Что причины могут быть очень серьёзные для того, чтобы не открыть до поры до времени своего социального положения, на это доказательством может вам послужить та самая опера, на представлении которой я имел удовольствие увидеть вас в первый раз. Вы видели, как неблагоразумно поступила прекрасная, но слишком любопытная госпожа Эльза, добиваясь от своего таинственного супруга, чтобы он открыл ей свое имя, звание и адрес, и как она была за это жестоко наказана. Потом уж она раскаивалась, но, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.