С губернаторшею сделалось дурно, и она зашлась в истерике.

Страшно рассерженный происшедшею сценою, дядя вытолкнул Козу за двери и сейчас же велел запереть его в конторе, а сегодня его велено уже отправить на мужицкой подводе в Орёл.

Мы за него обиделись и сказали:

- Для чего же это "на мужичьей подводе"?

- А то на чём же? - отвечала Василиса.

- Можно было в тележке, в которой на почту ездят.

- Ну, как же! ещё ему чего? В этой тележке попа святую воду петь возят... Для чего же его, глупого немца, держать в одной чести с батюшкой. Батюшка за наши грехи в алтаре молится, а его довольно бы ещё и не на подводе, а на навознице вывезти.

- И за что вы его так не любите?

- За то, что он дурак и вральмен.

- Он никогда не врёт, а всегда правду говорит.

- А вот это-то совсем и не нужно! Что такое его правда? Правда тоже хорошо, да не по всякую минуту и не ко всякому с нею лезть. Он сам для себя свою правду и твори, а другим свой закон на чужой кадык не накидывай. У нас свой-то закон ещё горазде много пополней ихнего: мы если и солжём, так у нас сколько угодно и отмолиться можно: у нас и угодники есть, и страстотерпцы, и мученики, и Прасковеи. Ему до нас встревать нечего. Зато ему и показали, где бог и где порог.

- Как же это показывают?

- Где бог-то?

- Да.

- А поставят человека к двери лицом да сзади дадут хорошенько по затылку шлык, а он тогда должен в подворотню шмыг.

- И это по-вашему значит показать человеку "где бог"?

- Да. Вон пошёл, вот и всё!

- Так, значит, и ему показали "где бог"?

- Ну, уж как-никак, а показали "где бог" и всё тут.

- Что же: он его увидит, и... пожалуй, будет рад, что его прогнали.