И, конечно, больше не взлетит: погнутся винты, изуродует фюзеляж - лучше об этом не знать... И хотя пассажиров успокоили и сказали, что все идет хорошо, они догадывались, что все, наоборот, очень плохо, потому что только тогда, когда очень плохо, самолет идет на вынужденную посадку. Они лежали молча, думая о своем или ни о чем не думая, ибо трудно сосредоточить мысли на определенном, когда тобою овладевает ощущение чего-то непоправимого, что может произойти в любую секунду.

- Ой, мама... - вздохнула Лиза, и тихо заскулил Шельмец.

- Цыц! - рявкнул Белухин, и собака притихла. - Не распускай нюни, девка, Матвеич посадит нас, как на перину. Точно говорю, Дмитрий?

- Как в аптеке, - откликнулся Кулебякин. - Ноги согнуть в коленях не забыли? Руки под голову положите, Зоя Васильевна. И ты, Гришка!

- Положила, - сдавленным голосом сказала Невская.

- Я тоже, - сказал Гриша. - Зоя, честное слово, я нисколько не боюсь.

- Так держать, паря, - похвалил Белухин. - Полярником будешь.

- Долго еще? - пробурчал Солдатов. - Лежишь, как лягушка, и морду просквозило.

- Позвони в справочное бюро, - со злостью сказал Кислов.

- Скоро, - сказал Кулебякин. - Терпи, братишка.

* * *

Штурвал укротили - и в то же мгновенье из груди Бориса вырвался ликующий крик.

Самолет пробил облачность и понесся над гигантским ледяным полем, едва, казалось, не цепляя за гряды торосов. Но мерещилось это от неожиданности, запас высоты был еще метров пятьдесят.

- Пристегнись, быстро! - приказал Анисимов.

Наступила минута, которую он ждал и к которой готовился всем своим существом. Наверное, он мог бы сказать, что родился на свет и жил ради этой минуты, но такие вещи о человеке обычно говорят другие.

В критических ситуациях, в которых Анисимову довелось бывать несколько раз, у него возникало необычное психическое состояние: крайняя возбужденность нервной системы вдруг порождала кристально ясную программу действий.