-- Вспомните какой-нибудь эпизод...

-- Была осень 1963-го, когда мне, сопливому журналисту, позвонил Маршак. Я тогда начал служить в газете и за два дня до этого заезжал к нему насчет какой-то публикации. Я уже спал.

-- Юра, -- строго произнес он. -- Вы можете очень срочно ко мне приехать, не спрашивая, зачем?

-- Конечно, Самуил Яковлевич. А когда?

-- Сейчас. Возьмите такси.

Стоя босиком на холодном полу, я посмотрел на часы: первый час ночи. Маршак уже был тяжело болен; наверное что-то важное... Наскоро оделся, глянул, есть ли в кармане на такси (к счастью, было). Моросил дождь, такси не попадалось. Наконец кто-то согласился подбросить и минут через двадцать я был у Курского на Земляном валу (тогда называвшемся улицей Чкалова).

-- Садитесь, -- приказал Мэтр, едва я захлопнул за собой дверь.

Не снимая пальто, присаживаюсь на краешек тумбочки под зеркалом в коридоре. Придерживая рукой полу халата, Маршак, волоча шлепанцы, удаляется в кабинет, тут же является обратно с листком бумаги. Посверливая меня глазами сквозь толстые линзы очков, начинает читать стихи, приглушая голос, чтобы не разбудить домочадцев.

-- Ну как? -- спрашивает он, добравшись до конца.

-- Блистательно, -- отвечаю, не кривя душой, ибо стихи действительно были звучные. -- Настоящие маршакастые!

-- Еще бы! -- удовлетворенно соглашается он. -- А теперь езжайте домой, ведь уже поздно. Вы, наверное, устали.

Стыдно сказать: стихи, хотя они были короткие, я не запомнил, и нигде потом их не читал. Домой я шел пешком: на такси денег не осталось. Через полтора часа был дома.

Я не раз думал об этом эпизоде. Почему классик позвонил мне -- не близкому, не поэту? Почему среди ночи -- разве не мог он дождаться до утра? Это было проявление преданности литературному ремеслу.