Теперь Аленка часто приходит к нему и каждый раз остается в сторожке дня на три. И когда она с ним, Егор небрежен и насмешлив. Когда ее нет, он скучает, места себе не находит, все валится у него из рук, он много спит, и сны снятся ему нехорошие, тревожные.

Егор крепок, кадыкаст, немного вял и слегка косолап. Лицо у него крупное, рыхлое, неподвижно-сонное и горбоносое. На летнем солнце, на ветру загорел он почти до черноты, и серые глаза его кажутся синими от этого. "Недоделанный я какой-то! - жалуется он, выпив. - Черт меня делал на пьяной козе!"

Этой весной он остается вдруг у себя в сторожке на Первое мая. Почему не пошел он в деревню, как сперва хотел, он и сам не знает. Валяется на сбитой, неприбранной постели, мрачно посвистывает. В полдень прибегает из деревни сестренка и тоненько вопит с того берега:

- Его-о-ор!..

Егор сумрачно выходит к воде.

- Его-орка, тебе велели иди-ить...

- Кто велел-то? - помолчав, кричит Егор.

- Дядя ...а-ася и дядя ...е-едя...

- А для чего они сами не пришли-и?

- Они не ...о-гут иди-ить, они пья-аныи-и...

Лицо Егора изображает тоску.

- Работа у меня, скажи, рабо-ота! - кричит он, хотя никакой работы у него, конечно, нет. "Эх, и гуляют сейчас в деревне!" - горько думает он и воображает пьяных родных, мать, столы с закуской, пироги, беспрерывную музыку, дрожжевой вкус браги, нарядных девок, флаги на избах, кино в клубе, мрачно плюет в воду и лезет на обрыв, в сторожку.

- О-о-ор... иди-и... - звенит, манит его с того берега голос, но Егор не слушает.

Относится он ко всему с равнодушием, с насмешкой, ленив необыкновенно, денег у него бывает много, и достаются они ему легко. Моста поблизости нет, и Егор перевозит всех, беря за перевоз по рублю, а в раздражении - и по два. Работа бакенщика, легкая, стариковская, развратила, избаловала его окончательно.