Что-то такое, так, гораздо длиннее, говорил солдат. Люди, плечо в плечо, стояли безмолвно. К солдатским словам примешивался вой ветра. Лампенка чадила, но глаз привык ко мраку, и лица кругом были строги. Театр был похож на пещеру. Солдат кончил. Вот и все. За ним вышел говорить старик иммигрант.
- Дорогие товарищи, я не уполномочен говорить от лица всех. Я девятнадцать лет прожил в Америке, - не кончил, зарыдал, - выкрикнул: - Россия. - Его посадили к столу, плечи его дергались.
Двое - англичанин и русский филолог - вышли из театра - клуба комсомола, во мрак, в метель. Англичанин машинально пробрел по луже. - Да, иная Россия, иной мир. Англичанин поднял воротник пальто.
- Вас поразил митинг? - спросил англичанин.
- Нет. Что же - это советские будни, - ответил филолог.
Поезд стоял в тупике; - поезд впер в Россию. Вот и все.
Вот и все.
Впрочем - вот, чтоб закончить главу, как вступление:
- о неметельной метели.
5. О неметельной метели.
Я не знаю, как это зовется в народе. Это было в детстве, в России, в Можае. Это был, должно быть, сентябрь, начало октября. Я сидел на окне. Напротив был дом - купеческий, серый, дом Шишкиных, направо площадь, за нею собор, где ночевал Наполеон. Против дома Шишкиных, на углу стоял фонарь, на который в пожарном депо отпускалось конопляное масло, но который никогда не светил. Ветер был такой, что у нас повалился забор, у Шишкиных оторвало ставню и сорвало железо с крыши, фонарь качался: - ветер был виден, он был серый, - он врывался, вырывался из-за угла, несс собой серые облака, серый воздух, бумажонки, разбитое решето, ветер гремел калитками, кольцами, ставнями - сразу всеми со всего переулка.