Я насупился. Мне было жалко Вождя всех времен и народов, по которому в одночасье зарыдала вся огромная советская страна, включая мою маму и исключая бабушку Марину Степановну, которая еле слышно прошипела-прошептала синими тонкими губами: "Подох дьявол нерусский, туда и дорога". Я подумал, что бабушка сошла с ума. Я ошибался. Марина Степановна просто-напросто была вдовой расстрелянного священника, труп которого красные для надежности содеянного еще и пустили под лед в 1918-м, что ли, году. Я об этом узнал значительно позже, когда стало можно.

Жили мы тогда в сибирском городе К. на улице, носившей после Октябрьской революции имя убиенной Колчаком революционерки Ады Лебедевой, в деревянном доме с печным отоплением. А буквально рядом, точно в таком же доме, некогда проживал в 1913 году по дороге в туруханскую ссылку свежепреставленный Вождь. Его ведь царь очень часто сажал в тюрьму и направлял в ссылку, откуда он всегда довольно быстро убегал, чтобы снова заниматься упомянутой революцией и всем остальным, что такой революции сопутствует, например, грабежом банков, терроризмом, агитацией. По такому случаю в этом его временном сибирском жилище уже существовал музей, куда мама по соседству и направила меня, чтобы "возложить цветы".

А надо заметить, что живых цветов тогда в Сибири в это время года не существовало, не то что сейчас, когда их тюками везут из Голландии. Мама срезала несколько пышных зеленых ветвей распространенного комнатного растения аспарагус, я и пошел.

А в музее том под картиной, изображавшей, как ссыльный Вождь плывет по реке Енисей в лодке и спокойно курит трубку, тоже рыдали молодуха-экскурсовод и старушка-гардеробщица. Не прекращая рыдать, молодуха записала меня в толстую коленкоровую тетрадку, старушка сказала "молодец", и вечером того же дня все по тому же радио я узнал из передачи "Сталинские внучата", что "первым отдал память вождю пионер Женя Попов".

Я был горд, что меня назвали.