Той стоял на террасе и прислушивался к своим ощущениям.
Он раскрылся встречному ночному потоку и утонул в нем.
Утонул в океане.
В океане чувств первой Иерусалимской ночи.
Луна теперь не была огрызком, нет. Она освещала все то, что должно было произойти на подмостках, сколоченных в Водном парке, расположенном в десятке километров от Города. Эти подмостки оказались именно там, где всг это и случилось. В горах Иерусалима.
И купол неба Его был так близок, и уста Его были столь сладки, а звезды, орошающие яркой свитой Его небо, были так свежи и обольстительны, что зрители трепетали от ощущения присутствия АВТОРА.
Автора — этой жизни, в которой посчастливилось принимать участие им. Автора, уже не раз прожившего эту свою жизнь. Автора, создавшего свое лучшее творение и передавшего его в их руки. — Живите…
Так был сотворен этот мир.
Мир, в который попал этой колдовской ночью Той. Едва он избежал кошмарных шприцев муравьев, этой гадости многоразового использования, содержащей препарат, представляющий сильнейший алхимический состав, — как оказался в мире, где все было также во взаимодействии.
Но это не была агрессия. Представители всех немыслимых миров были желанны тут. Они становились неотъемлемой частью того наследия, которое по праву принадлежит человечеству. И эти представители иных миров сегодня были почетными гостями на долгожданной Мистерии.
Долгожданные гости занимали почетные места. Они были Знатоками, эти высочайшие ценители Истины. Они присутствовали тут, чтобы ловить дыхание замысла Великого Режиссера.
АВТОРА СВОЕЙ ЖИЗНИ.
Актеры уже получали последние наставления и выходили из медитации, а зрители посылали им потоки своей радости, потоки своей любви и восхищения.
И тогда Той осознал, что играется его пьеса. Играется его Мистерия. Играется его жизнь. И что фонарь Луны снова зажжен. И что он будет гореть здесь, как он горит вот уже который год на Завитане, и будет гореть всюду, где будет назначен ему срок. Он будет гореть, этот фонарь Луны. Он будет гореть до тех пор, пока безукоризненно не доиграет себя…