Пугала смерть.

Оказалось, что сегодня охранник испугался. Испугался умереть. Нет, он не боялся умереть вообще. В принципе. Он испугался умереть сейчас. Ему казалось, что он пока не готов умереть. Что не сделал он чего-то самого главного, без чего его смерть не будет иметь никакого смысла.

В нем испугался писатель, который не успел поведать миру о своей любви к нему. Своей любви к миру. Любви к миру по имени Лика.

В нем испугался писатель, и писатель радовался тому, что пока еще, оказывается, у него есть время…

Есть время исправить то, что он наворотил в своей собственной жизни. В своем собственном, только ему принадлежащем мире.

Есть время успеть, постичь, познать и те миры, что открыли свои души ему навстречу.

У него было это время.

И время это — от восхода и до заката…

Рассвет давно уже занялся, и предутренние сумерки возвращали в этот мир божественные краски жизни.

У Тоя непостижимым образом прорезался иврит, и он, резвясь, произнес:

— Тода раба эт ха Исраэль. Ба алия».

Тоя потянуло к людям. Да это и понятно, богов тянет к богам, а человека — к людям.

— Прекрасное утро, — поприветствовал Той медсестру.

— Да, утро и вправду прекрасное, — ответила она. — Ты что не спал совсем? — Спросила сочувственно она.

— Нет, не спал.

— Почему? — Удивилась она.

— Иерусалим. — Выдохнул заклинание Той.

— О да! — Воскликнула медсестра.

— Я впервые здесь, — пояснил Той.

— Тогда понятно. — Сочувственно улыбнулась она. — Ну и как?

Вместо ответа Той кивнул в сторону восхода. Медсестра кинула взгляд на восток и выдохнула: — Эйзе кейф!

— Когда взойдет солнце, — сказала она, — будет еще прекрасней.

— Я впервые встречаю рассвет над Иерусалимом, — повторил ей Той.