На следующий день заседание возобновилось, меня терзали ужасно, и я впервые в жизни потерял сознание... А вообще, я предпочитаю зря не болтать, говорю только тогда, когда мои мысли будут напечатаны или услышаны в большой аудитории, чтобы овчинка стоила выделки, в противном случае -- молчу.

Так что не могу сказать, что был большим героем, и все-таки я благодарен предкам за то, что они сложили свои моральные качества в "общий кошелек" и передали его мне по наследству именно в таком виде. Признаюсь, мне хочется, как дитяти, иметь блестящие игрушки -- автомобиль, хороший спиннинг... Но никогда эти желания не становились движущей пружиной моих поступков. До сих пор я с огромным любопытством отношусь ко всему происходящему вокруг, и во мне рождаются какие-то нравственные оценки того или иного явления. Если бог пошлет мне третий роман, то, может быть, удастся сказать что-то важное и нужное людям. Я, во всяком случае, очень на это рассчитываю...

Владимир Дудинцев. Цвет наших одежд

Литературная газета, 17.08.1988.

-- Владимир Дмитриевич, я читала и слышала много ваших выступлений. Помню и недавнюю встречу в Союзе писателей. Вы говорили об интеллигенции, о ее особой, незаменимой роли в духовной жизни общества, о ее способности "намагничивать" людей, о преемственности в культуре, обеспечивающей идентичность и неразрывность духовного развития. Многое осталось тогда за рамками разговора, в частности один из основных для интеллигенции вопросов: как сочетать свободу мысли и поступка с ответственностью перед обществом -- с одной стороны, и с определенными социально-политическими нормативами -- с другой?

-- В вашем вопросе главное слово -- "свобода". А что такое свобода? "Осознанная необходимость"? Я этого определения не принимаю. Я хочу быть свободным и потому той необходимости, которая мне навязывается, чаще всего силой, сопротивляюсь. Какая же это свобода? У меня другое понятие свободы. Есть свобода как обстоятельство, и есть свобода как качество личности.