- И он, наверно, прав, - комментирует Шемякин. - Многое в моих работах искупается цветом, получается театрально-мажорная маска.

А мой сын определил Шемякина, как Гойю, попавшего в страну чудес.

Валерию Вайнбергу, издателю ньюйоркской газеты "Новое русское слово", который заметил, что работы Шемякина принимают все более мрачную окраску, он ответил: "Мир становится все более кафкианским. И это, естественно, отражается на том, что я сейчас делаю."

- Я по натуре глубокий пессимист, - признается Шемякин, - и если бы не Евангелие и пророчества, которые должны сбыться, я бы, наверное, от тоски мог покончить с собой.

Зритель (как и читатель либо слушатель), однако, эгоист: он может посочувствовать художнику по поводу его несчастливых жизненных обстоятельств, но ведь без этих напастей художник не стал бы таким, каков он есть. Конечно, попадаются среди них редкие счастливчики - тот же Пруст, к примеру, с его тепличным произрастанием, но это того рода исключения, которые только подтверждают общее правило. А что касается нашего эгоизма, то сошлюсь на князя Петра Вяземского, сказавшего про одного своего младшего современника: "Сохрани, Боже, ему быть счастливым: со счастием лопнет прекрасная струна его лиры."

Из-за Алеши Карамазова нет-нет да выглядывает его брат Иван: беззащитная улыбка, наивность, чистота, женственность, жертвенность Алешины, зато острые, как бритва, мысли - уж точно Ивановы. Редкое сочетание рационализма и вдохновения, моцартианства и сальеризма. "Он приобрел часы и потерял воображение", сказал о ком-то Флобер. А у Шемякина в мозг вмонтированы даже не часы, а портатитвный компьютер, свобода у него парадоксально ассоциируется с дисциплиной.