Флажки, флажки, кругом флажки, на заборе сидит мальчик и ест флажок - в таком роде. Он так говорил, видел и писал. Литературные доки производили его от обэриутов, дадаистов, находили логическое завершение раннего Зощенки и, конечно, реакцию на абсурд официального стиля. Он получал удовольствие от этой заинтересованности, повсеместного говорения о нем, обсуждения его персоны со стороны. Зощенковские рассказики он, конечно, читал, детские стихи Хармса и "Столбцы" тоже, а из остального можно говорить с уверенностью только об "Истории рассказчика историй" Шервуда Андерсона, которую месяцами таскал в кармане.

Трех-, семистрочные новеллки, перепечатываемые под копирку, заучиваемые наизусть, передаваемые друг другу как свежие стихи или анекдоты, получили наименование "взрослых" - их не публиковали. Публиковали Голявкина "детского": "Рисунки на асфальте", "Тетрадки под дождем", "Арфа и бокс". "Я сейчас книжку пишу, хочу ей дать такое название ашшэ странное - "Арфа и бокс"". Электричка, летний день, мы едем из Комарова - он, Аксенов и я, солнце с нашей стороны вагона, печет, мы выпивши, и нас развозит. "Так сейчас не называют,- говорит Аксенов,- старомодный фасон". ""...и бокс"",повторяет Голявкин, хохотнув с серьезными глазами и имитируя удар ему в челюсть. "И арфа,- говорю я Голявкину,- или я сейчас выйду". Он знает, о чем речь, он может и не только сымитировать, такое бывало.

Четвертая книга в "Детской литературе" у Голявкина вышла "Мой добрый папа" - такая же детская, как Диккенс, которого тоже там издавали. Я ее прочел, захлопнул, посмотрел еще раз на обложку, прочитал с удовольствием вслух: "Мой добрый папа",- и оказалось, что я это уже о своем отце говорю. Голявкинский папа отнюдь не слащавый - смешной человек, непутевый, не великого ума, просто - добрый. Все на свете - смешные и не больно толковые и так ли, сяк ли глуповатые, но почти нет добрых. Героев больше, хотя тоже считанные. А чтобы добрый и герой, то, если не в сказке, так только у кого-то, кому-то попадался - не тебе, не у тебя.