-- Много ты понимаешь! Вон у Молотова была жена еврейка...

-- Так он же исправился: взял ее и посадил.

-- У Косыгина тоже...

-- Это точно неизвестно. Послушай, ты бы в партию вступил, перекрыл.

-- Да я храплю сильно. На собрании не высижу.

-- Ужас! Как можно любить храпящего мужчину? Кстати, с тебя причитается.

Нужно было, как положено, сгонять за бутылками и тортом. Все придут со своими стаканами, запрут дверь и вернут с лихвой расходы на подарки. Но у Алика денег только на одну бутылку сухого. Он пропустил намек Мили мимо ушей и коллективную поддачу за свой счет просто зажал.

До прилавка осталось всего ничего. Старичок выставил четыре пустых четвертинки и забрал одну полную. Он повертел пальцем головку, проверяя ее неприкосновенность, и сунул пузырек в карман. Продавщица стучала монетой по прилавку, торопя змею.

-- "Гурджаани"! -- выпалил Кравчук, став змеиной головой.

-- Еще чего?

-- Больше ничего.

-- Еще, говорю, чего? Где я тебе возьму "Гурджаани"?

-- Нету? А ведь было...

Кравчук видел в руках у выходящих -- несли.

-- Было да сплыло! Думай быстрей!

-- Тогда это... "Алжирское", -- Алик указал на ряд бутылок с одинаковыми красными этикетками.

Бутылка легла в портфель на галстуки. Кравчук выдрался из магазина и затопал к метро, но на углу остановился у объявлений. Обмен их комнаты в коммуналке на однокомнатную обсуждался давно. Хотя фантастических денег для неофициальной уплаты разницы не предвиделось, Евгения настойчиво искала варианты, и Алик посматривал на щиты.

Ему больше нравилось читать объявления, которые его не касались. Он их запоминал и цитировал. Камиля смеялась:

-- Боже, сколько у нас идиотов!

Евгения сердилась:

-- Делать тебе нечего!

Она была практичной, а это в женщине большое достоинство и огромный недостаток.

Он проглядывал объявления, иногда читал.