- Ваня, иди домой! - кличет мать, отрывая от игры в козни (у нас так зовут бабки).

Уходить из игры неохота, а попробуй, не послушайся, сразу по заднему месту прогуляется березовая вица. На этот раз на вицу не похоже, у мамы вид не такой, да и пороть не за что. Она отводит меня в чулан и сует в руки крынку горячего творога, только что из печки вынутого:

- Ешь скорее, пока бабка не видит.

Бабка у нас старая-престарая, ей уже девяносто годов, волосы у нее редкие, белые в прозелень, лохматая, сама маленькая, как сушеный гриб-обабок. Она очень скаредная, за каждый кусок хлеба шпыняет, костлявой рукой по, головам бьет. С мамой они часто ругаются и кричат на всю деревню. И чего только не вспомнят друг про друга, и чего только не наговорят!

Драться не дрались: бабка слабая, а мать не смела поднять на старуху руку.

Все это было в раннем детстве.

Когда я учился в шестом, последнем классе училища, весной при таянии снега простудился. Тетка Марья велела в больницу идти. Пошел, но не помню - сам дошел или привел кто. Очнулся на койке, над головой высокий потолок, кругом на койках люди незнакомые, и никак не могу понять, где я, зачем. Видно, снится: во сне всякое бывает. Подошла пожилая женщина вся в белом:

- Ой, слава те господи, пришел в себя. Что, дружок, болит?

- Ничего, - говорю, а голоса своего не слышу, только губами шевелю. Где я?

Женщина по губам догадалась и отвечает:

- В больнице, дружок, в больнице. А ты что, не помнишь?.

- Не знаю.

Пришел доктор, выслушал, постукал по груди, по спине и сказал:

- Малшик, ты путешь шить, ну путешь сторовый, если меня путешь слушать. Леши, не стой. Ешь польше...

Он был немец и плохо говорил по-русски. Добрый он был.