— Иван Захарыч, — начала Ашимова более низкой нотой, звуком певицы с сильным mezzo-soprano, — оставим все это ненужное резонерство!

— Рассудительство, — поправил он.

— Что еще?.. Вы все с вашими словечками!..

— Это я, недавно, в мемуарах одного поэта прочел такое слово. Превосходное слово! Рассудительство, — медленно и вкусно повторил Крупинский.

— Ну, хорошо. Но довольно… Вы друг мне или нет?..

— Друг, друг!..

— Бросьте этот тон! Вы видите, что тут дело идет о жизни двух существ.

— Трех.

— Как трех? — почти наивно переспросила она и откинула на плечо свой полосатый зонт.

— А как же? Вы ее, стало быть, не считаете?

— Кого?

— Да жену!..

Две-три секунды она помолчала, и тотчас же складочка залегла на ее переносицу, где густые брови, светлее волос на голове, почти сходились.

— Жену!.. Это само собой разумеется!

— Нет, не само собой.

— Да кого же вы слушаете, Крупинский? Вашу приятельницу Ашимову? Ее судьба вас интересует, или какая-то женщина…

— Какая-то! Я с таким определением не согласен, Лидия Кирилловна.

— Ах ты, Господи! — она вся всколыхнулась, — да вы не на заседании суда, вы не заключение даете.

— Нет-с, заключение. Вы хотели потолковать со мною по душе, значит, выслушать мое дружеское мнение… А то из-за чего же бы вы стали говорить?.. Чтобы заявить, что, мол, так-то и так-то я поступаю и желаю дальше поступать. Только для констатирования факта, как у нас курьер один выражается?

— Крупинский! Я так не хочу! — в голосе девушки задрожали нервные звуки. — Это слишком серьезно!..

— А я не серьезно говорю.

— Вы только придираетесь.

— Почему?

Крупинский немного приподнялся и прислонил спину к бревну. Лицо свое он держал вполоборота. Усмешка не сходила с его толстоватых губ; но взгляд был совсем не веселый; искреннее настроение сквозило в выражении его ущемленных умных глаз.