- Напугали вы меня, Фалалей Петрович... Ну и шутник же вы, ну и мастер! Ведь это были куклы! Покажите же мне их хорошенько.

Фалалей усмехнулся, побренчал цепочкой, на которой носил двое часов с двух сторон, и спросил:

- А вы что-нибудь видели в комнате?

- Конечно.

И Прошка рассказал все, как было.

- Не знаю, может быть, вы и не врете... - сказал Фалалей. - Только я ставлю одно условие: никуда, кроме своей комнаты, не заходить. - Он прислушался и поднял к носу палец: - Идемте, я сейчас штуку покажу.

На цыпочках он прошел в коридор, держа за руку Прошку, взобрался вместе с ним на сундук так, что глаза обоих пришлись в уровень узкого и длинного окна, выходящего в швейную мастерскую, и велел смотреть.

Прошка увидел безголовые манекены на одной ноге, и, вглядываясь, внезапно вздрогнул, жарко покраснев.

Между манекенами на полу, пестром от лоскутов, стояла, опираясь ладонями о бока, та самая купальщица, но на голове у нее, вместо красного чепца, лежали две золотые косы, под тяжестью которых сгибалась тонкая шея... До пояса она была обнажена, и рубашка ее, белая и мягкая, падала поверх юбки...

У ног девушки приседала и быстро поднималась очень худая женщина, похожая на Фалалея; сжав губами пучок булавок, мерила она и прикладывала куски материи.

- Пустите-ка, дайте-ка посмотреть, - шептал Прошка, толкаясь.

Пенсне его запотело, и, выдергивая из кармана платок, он покачнулся и соскочил с сундука, загремев башмаками. Фалалей сжал Прошкину руку и побежал вместе с ним, закрывая рот, чтобы не засмеяться. Вслед за ними в Прошкину комнату вошел Семиразов, совсем уже гнусавя:

- Опять балерину смотрели, мне-то не показываете.

- Почему она раздета? - закричал Прошка.

- Чтобы платья лучше сидели, - ответил Семиразов, - я об этом уже писал в одной вечерней газете: женщины вообще на что угодно способны из-за моды.