«Может, я теперь святая? — думает Семеновна. — А что, если б я стала святой, мне бы бог дал голубой велосипед?»

Народу в деревне сегодня много. И все окликают:

— Э, Семеновна!

— Куда идешь, Семеновна?

— Чего мокрая?!

Надо зайти домой переодеть платье. Жалко. Ведь новое.

Дома сидели Петька, бригадир Стаська и Колька Дуб. Все трое о чем–то громко, перебивая друг друга, разговаривали.

— С–с–с–си–меновна, па–а–а–ди сюда! — выдохнул Петька и захохотал.

— У–ту!!! Бесстыжая харя! — отмахнулась Семеновна. Поклонилась Кольке Дубу: — Здрасти, кум…

На Стаську даже и не взглянула. Только подумала про себя: «Нелегкая принесла…»

— Петь, — спрашивает Семеновна, — а где Женька с Галькой?

— Ушли, — и стучит по столу.

— Ишь, до чего налакался! — возмутилась Семеновна. — Даже скотина из дому разбегается.

Мужики замолкают и смотрят на Семеновну вытаращив глаза. Семеновна, сняв мокрое платье, ходит по избе и ищет, чего б надеть.

— Ить как трезвый — человек как человек, а напьет–ся — хуже гада какого, — одновременно делится она с Колькой Дубом. — Пропащий человек. Начисто.

— Ах ты моя пташка, ах ты мой кузнечик! — кричит Петька и, растопырив руки, идет на Семеновну. Хватает её, барахтающуюся, и сажает к себе на колени. — Ты спрашивала, где моя совесть? (Стук по столу.) Вот моя совесть! — Петька долго качается, прежде чем поцеловать Семеновну.

— Тьфу, нечистый дух! — плюется она, соскакивает с Петькиных колен и, схватив старое платье, бежит из Дому.

Она идет среди праздничной толпы. Ванька Ганичев играет на гармони. Парни орут какие–то частушки и отча–янно ломаются: выгибаются, как пьяные, колотя по земле частоколиной. Девки в другом кругу, вокруг Ваньки Кур–нова. Поют частушки: