Нет уж, теперь не проведешь.

— Уходи, а то Петьке скажу. Петька, Петька! — хны–чет Семеновна.

Из молочно–белого тумана вырастает Петька. Он про| тягивает к лицу Семеновны руки, гладит ее мокрый лоб. Привычный запах бензина успокаивает Семеновну, и она притихает.

— Петька, где Женька с Галькой, а?

— Женька окотенилась, — сообщает Петька.

— Принеси ее мне, — Семеновна переворачивается на другой бок, — я Женьку хочу, она теплая…

Чужая красивая тетенька, от которой пахнет сиренью, сидит, положив голову на руки. Вроде плачет.

У Семеновны все еще дрожит в глазах свет, и болит голова, и сухо во рту, и дышать трудно, но ей все равно становится жалко красивую тетеньку.

— Ну чего ты плачешь? — спрашивает она. — Слезами горю не поможешь.

Тетенька внезапно подбегает к ней, целует в глаза, в лоб, в шею, в лицо:

— Доченька моя… Девочка моя!

Семеновне неудобно под ее горячими поцелуями, но она не плачет.

Возвращается Петька с Женькой в руках. Только тут Семеновна с удивлением замечает, что Петька какой–то не похожий на себя. Бледный, будто хмельной, напуганный.

Женька садится рядом с Семеновной. Громко мурлычет.

— Ты и вправду окотенилась? — спрашивает Семеновна.

— Мрау, — отвечает Женька утвердительно. Потом спрыгивает с постели и куда–то бежит. Красивая тетенька гладит Семеновну по голове.

— Петька, она говорит, что она моя мама, — сообщает Семеновна Петьке.

— Так она ж и есть твоя мама, — весело говорит Петька.

А сам как–то опасливо вглядывается в красивое лицо.

— Она теперь возьмет тебя в город, — говорит Петька.

Семеновна не хочет в город. Там люди живут в железных коробках, а по улицам ходят трамваи, и всякие машины без конца давят детей. Там много милиционеров.

— Я не хочу в город, — говорит Семеновна.

— Глупенькая, — не своим голосом говорит Петька. — Тебе ж в школу скоро. А мама без тебя скучает, и сестра Алечка.