Челюкин не ответил. Шлепая руками, он передвигался от одной картины к другой, умиленно сопел, пофыркивал, похожий на черного пуделя.

Портрет девушки, портрет старухи, дачный интерьер - все три вещи исполнены красиво, легко, с той чуть детской угловатостью, которая отличала малининский рисунок. Щербаков хорошо знал эту соблазнительную манеру, которой он долго подражал и от которой еле избавился.

Челюкин отполз, приладил фотоаппарат, сделал несколько снимков с картин.

- Чего вы пачкаетесь? - сказал Щербаков. - Все и без вас будет заснято. Фалеев позаботится. Альбомы изготовит, монографии будут. Улицу назовут.

Фотовспышка молниево высветила дальние углы, следы ног на пыльном полу. Щербаков обиделся: Челюкин даже не взглянул на него.

- И что это в них такого вы обнаружили? - ядовито спросил Щербаков. Такие Малинин пек одну за другой. - Из-за Челюкина Щербаков покинул поминки, надерзил Фалееву, а этот Челюкин и в ус не дует. - Улицы Петрова-Водкина нет, улиц Лентулова нет, а улица Малинина будет. Очень он подходит для классика. Всех устраивает.

Челюкин, пыхтя, поднялся, отряхнул колени, сказал кротко:

- Напрасно вы... Малинин - великий человек.

- Ух ты! Чем же он великий? Да еще человек! Если художник, то, слава богу, у нас есть мерки. Великий - это Врубель. Великий - Пикассо. Щербаков тонко усмехнулся. - Так что не будем заниматься приписками. Мастер он хороший...

- Вы кто, художник? - спросил Челюкин.

- Да. И что? - с вызовом начал Щербаков. - Я-то как раз объективен. А вы кто, фотограф?

- Нет. Тоже художник. Бывший. Бывшая бездарность, - спокойно сказал Челюкин и сел в кресло. - Бывший директор художественного училища. - Он подумал. - Заслугу имею перед искусством - не стал художником. Разрисовывал конфетные коробки.

- А зачем фотографируете?

- Исчезает все. Страшно.

- Что исчезает?

- Стало вдруг исчезать. Однокашники... Ситный... Лошади...