И они приходят, раздвигают стены, снимают потолок и бросают Андрея Николаевича под хмурое небо, на середину той бесконечной, открытой отовсюду площади, где он является как бы центром мироздания и где ему так нехорошо и жутко. Вот сейчас, когда он только что обрадовался неслышному движению времени, незаметно подкрались враги, и он уже не в силах бороться с ними. Стен уже нет, и нет его комнаты. Он опять стоит перед советником, чувствует, как обмякли его ноги и руки, и, словно привороженный, смотрит на сияющий облик его лысины. Так медленно проползает секунда, две. Подошвы совсем прилипли к полу, и сдвинуть Андрея Николаевича не могла бы дюжина лошадей.

? Ну, что еще? - замечает советник, уже отдавший вce необходимые приказания.

Голос его гремит, как труба на страшном суде, и ноги Андрея Николаевича сейчас же сдвигаются, но не идут к двери, где спасение, а танцуют на одном месте. Язык, однако, еще не отклеился, и оторвать его можно только щипцами.

- Н-ну? ? протянула труба.

- А... если Агапов к двум часам не перепишет?

- Да... - задумался начальник.- Ну, дайте тогда на дом. Что еще? Ясно?

- Ясно,- отвечает Андрей Николаевич в тон вопросу, резко и отрывисто. Он плохо понимает, что ему говорят, потому что новый и страшный вопрос возникает в его мозгу.

- Так... чего вам еще? - рычит труба.

- А... если у него есть другая спешная работа?

Это была правда. У Агапова могла быть другая спешная работа, и советник об этом не подумал. Снова, с неудовольствием оторвавшись от бумаги, он обратил на Андрея Николаевича нетерпеливый взгляд и ничего не мог придумать.

- Ну, дайте кому-нибудь еще.

- А если...

- Что-с? - рванул советник. Глаза его стали огромные и круглые, как кегельные шары.

Андрей Николаевич обомлел от страха.

- Нет, нет, не то,- скороговоркой проговорил он и из невольного подражания закричал на начальника так же громко, как и тот на него,- похоже было на разговор людей, разделенных широким оврагом.- Я вам говорю, если мы на сегодняшнюю почту опоздаем, тогда что?