Они тебе идут." "Мне идет капля на носу?" "Тебе еще больше пойдут капли на твоем теле..." "Феликс, мы едва знакомы, а ты о... теле. С ума сошел?" "Нет. Неужели ты не заметила, как я на тебя смотрю все эти годы, даже на лекциях?" "Ну и что? Я фигуристая, на меня все смотрят от нечего делать. Это не повод так фамильярно со мной говорить, - пыталась я себя разозлить. -- Я не думаю, что ты со своей Эллочкой с первого же разговора начал о каплях на теле." "Да какая она моя! Так, наши отцы вместе служили когда-то. Вот и дружим семьями. С ней у меня ничего серьезного." "А о каплях на теле? - не слезала я с взволновавшей меня фразы. - Это что, серьезные намерения? Сказал бы для начала хотя бы, что ко мне неравнодушен, если слабо сказать, что ты меня любишь." "А ты бы хотела именно признания?" "Конечно. То, что ты сказал звучит иначе. Ты сам знаешь как." "Что я тебя... хочу? А что в этом противоестественного." "Люблю подразумевает хочу. Но не наоборот."

Он стал меня тут же на тропинке целовать. Меня достаточно до этого целовали, я вообще была уже далеко не девочка из седьмого "а", которая впервые прочитала в ужасе "Милого друга", но так меня ласкали впервые. В этом было что-то ненаше, но много лучше нашего... Скорее всего, кто-то из обычных русских парней умел целоваться и лучше, но я давно была тайно влюблена в этого "одессита", а потому меня так интриговала именно еврейская любовь. И я просто настроилась на то, что сейчас начнется нечто необычное.

***

Я не могла, да и не хотела это объяснить Тамарке, единственной подруге, когда вернулась из колхоза, переоделась в человеческое и после первой же лекции была демонстративно, перед всеми, выведена под руку Феликсом из аудитории. Я только радовалась испепеляющим взглядам девушек из его компании во главе с суперэллегантной Эллочкой.

У Тамары была манера говорить громким шепотом, выпучив для убедительности глаза: "Танька, ну чему ты так рада? Кто ты и кто он? Да ты просто посмотри вокруг себя."