-- Тише, милые, тише!.. Не бойся... Вот ведь лошадь, -- повернулся он ко мне, -- бессловесная тварь, а тоже ведь понимает... Как на угор этот выехали, да оглянулись, -- не удержишь... Грех чуют...

-- Не знаю, -- сказал я, -- может, оно и так; да только на этот раз ты ведь сам их погнал.

-- Погнал нешто? Ну, может, и впрямь погнал. Эх, барин! Кабы знал ты, что у меня на сердце-то...

-- Что ж? Ты расскажи, так узнаю...

"Убивец" потупился.

-- Ладно, -- сказал он помолчав, -- расскажу тебе... Эх, милые! Ступай, ступай, не бойся...

Лошади застучали по мягкой дороге ровною, частою рысцой.

...Видишь ты... Было это давно... Оно хоть и не очень давно, ну, да воды-то утекло много. Жизнь моя совсем по-иному пошла, так вот поэтому и кажется все, что давно это было. Крепко меня люди обидели -- начальники. А тут и бог, вдобавок, убил: жена молодая да сынишко в одночасье померли. Родителей не было, -- остался один-одинешенек на свете: ни у меня родных, ни у меня друга. Поп -- и тот последнее имение за похороны прибрал. И стал я тогда задумываться. Думал, думал и, наконец, того, пошатился в вере. В старой-то пошатился, а новой еще не обрел. Конечно, дело мое темное. Грамоте обучен плохо; разуму своему тоже не вовсе доверяю... И взяла меня от этих мыслей тоска, то есть такая тоска страшенная, что, кажется, рад бы на белом свете не жить... Бросил я избу свою, какое было еще хозяйствишко -- все кинул... Взял прозапас полушубок, да порты, да сапоги пару, вырезал в тайге посошок и пошел...

-- Куда?

-- Да так, никуда. В одном месте поживу, за хлеб поработаю -- поле вспашу хозяину, а в другое -- к жатве поспею. Где день проживу, где неделю, а где и месяц; и все смотрю, как люди живут, как богу молятся, как веруют... Праведных людей искал.