Ну, думаю себе, может, ночевать станут. Да и то: ночью редко меня посылали; больше сам хозяин либо сын да работник. Стал я опять дремать, да вдруг слышу: Безрукой с хозяином тихонько под навесом разговаривают.

-- Ну, как же быть? -- старик-то говорит. -- Да где же Кузьма?

-- То-то вот, -- хозяин отвечает. -- Иван с заседателем уехал, а Кузьма, как народ увидал, так сейчас теку. И в кустах его, слышь, нету. Дурак парень этот. Совсем, кажись, ума решился.

-- Ну, а Федор?-- старик опять спрашивает: это уж про меня.

-- Федор, мол, вечор с мельницы приехал, хотел в избу итти, да я не пустил.

-- Хорошо, говорит, надо быть спать завалился. Ничего не видал?

-- Надо полагать -- ничего. Прямо на сеновал ушел.

-- Ну, ладно. Пустить его, видно, сегодня в дело...

-- Ладно ли будет? -- говорит Захаров.

-- Ничего, ладно. Парень этот простой, а сила в нем чудесная; и меня слушает, -- кругом пальца его оберну. И то сказать: я ведь в самом деле теперича на полгода еду, а парня этого надо к делу приспособить. Без меня дело не обойдется.

-- Все же будто сумнительный человек, -- говорит Захаров. -- Не по уму он мне что-то, даром что дурачком глядит.

-- Ну, ну, -- старик отвечает. -- Знаю я его. Простой парень. Нам этаких и надо. А уж Кузьму как-нибудь сбывать придется. Как бы чего не напрокудил.

Стали меня окликать: Федор, а Федор! А у меня духу нет ответить. Молчу. Полез старик на сеновал, ощупал меня. "Вставай, Федорушка! -- говорит, да таково ласково. -- Ты, спрашивает, спал ли?" -- Спал, говорю... -- "Ну, говорит, дитятко, вставай, запрягай коней; с проезжающим поедешь. Помнишь ли, в чем клялся?" -- Помню, говорю. А у самого зубы-то щелкают, дрожь по телу идет, холод. -- "Может, -- говорит старик, -- подошло твое время. Слушайся, что я прикажу. А пока -- запрягай-ка проворней: проезжающие торопятся".