Он женился на закройщице из местного Дома моделей. Она была хороша, Валентина, Валентина... нет, не могу вспомнить ее фамилию. Слишком простая и гладкая. Сидорова, Петрова, Иванова, что-то в этом роде. Высокая, худощавая блондинка с прозрачными голубыми глазами. Ей было безразлично чем он занимается, она хотела уехать. Она жила в мире своих иллюзий, изобиловавшем дорогими тканями, мехами, красивой обувью, косметикой.

Брайтон-Бич произвел на них тягостное впечатление. Они увидели одну из ипостасей улицы Советской Aрмии, причем не в том ее районе, где она, плавно изгибаясь и минуя тонущий в платанах Приморский бульвар, уходит к картинной галерее ришельевских времен, а в совершенно противоположном. Там, где, залитая пивом и мочой, она приближается к Привозу, запутавшемуся в паутине темных улочек со зловонными овощными лавками, винными подвалами, ханыгами и их испитыми подругами.

Они быстро обнаружили, что американская яркость упаковок уступает яркости свежей зелени, горячему земляному аромату помидоров, пропитанному солнцем меду. Все это осталось дома.

Их встретил приехавший на два месяца раньше Шкет. Приняв новых американцев в "Одессе" на Тринадцатом Брайтоне, он говорил с видом знатока:

-- Гришок, это чисто работный дом, в натуре. Перед тобой открыты все пути. Хочешь -- иди работай в такси, хочешь -- торгуй на улице хот-догами. Если ты будешь пахать 24 часа в сутки, так это -- золотое дно. Не хочу тебя расстраивать, -- делал он вывод, -- но, кажется, мы не туда попали.

Его подавленность передавалась новоприбывшим.

"Небоскребы, небоскребы, А я маленький такой!" -- старался усатый человек на сцене.

-- Шкет, прикинь, это чисто Токарев, -- попытался воспрять духом Гольдфарб.

-- Да и хер с ним, -- отмахнулся Шкет.