" Заметьте, " сказал Каннегисер, оборвав чтение на первом четверостишии, " заметьте, здесь Пушкин сплоховал: в этой строфе нельзя было рифмовать второй стих с третьим. Если третью строчку поставить на место четвертой, выйдет гораздо сильнее... Сплоховал Пушкин, " повторил он, усмехнувшись. " Вот как я написал бы...

И он прочел четверостишие в своей редакции. Его тон был забавен, " усмешка, разумеется, ставила в кавычки эту поправку к Пушкину. Про себя я с ним согласился: так действительно было сильнее [8].

Он помолчал, а затем прочел совершенно изменившимся голосом конец "Кинжала",

О, юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

В твоей Германии ты вечной тенью стал,

Грозя бедой преступной силе "

И на торжественной могиле

Горит без надписи кинжал.

Как сейчас перед собой, вижу его в ту минуту. Он сидит в глубоком кресле, опустив низко голову. Тонкое прекрасное лицо его совершенно преобразилось... Мне жутко вспоминать теперь эти строфы "Кинжала" " в чтении убийцы Урицкого... Страшная вещь искусство! Не был ли Пушкин одним из виновников гибели шефа Петербургской Чрезвычайной комиссии"

Помню, я обратил внимание молодого человека на необыкновенное техническое совершенство этих изумительных строф, на рыдающий звук второго стиха ("О Занд"), состоящего из кратких односложных слов, на эффект, достигнутый гласным звуком а. Пушкин, не учившийся в цехе поэтов, знал ухом все фокусы современного стихосложения. Андрэ Шенье в оде, послужившей образцом "Кинжалу", но превзойденной им, использовал сходный драматический эффект: звук аг:

Le poignard, seul espoir de la terre,

Est ton arme sacree... [9]

Но молодой человек меня не слушал (хотя о поэзии мог говорить часами). Он принялся расспрашивать о Занде... Не хочу сказать, будто я стал в тот вечер что-то подозревать. Тогда, вероятно, еще ничего и не было задумано.