Все! Все до одного мертвы!

Масса неприятностей.

Началось с того момента, когда мы с Виракочей снесли вниз мертвых животных. Увидев трупы, соборный сторож пришел в неистовство.

- Ученые называются! Живодеры! Не вы ли моих голубей отравили?

- Ну? Ну? - спросил профессор, как только я открыл дверь лаборатории.

- Все убиты.

Он хрустнул пальцами.

- Вот так чертовщина! Немедленно отвезите их в медицинский институт.

Отвез. А вернувшись, не застал профессора в лаборатории.

И на следующий день он не явился. Прислал записку, что болен. Когда я зашел в аспирантскую комнату, все смолкли. Очевидно, разговор шел обо мне.

- Вы очень изменились,- обратился ко мне Щербо.

- Нездоровится.

Мне не хотелось говорить с ним, я боялся, что скажу что-то лишнее, ведь я только вчера нечаянно подслушал, как он величал меня. Были явные намеки на примесь индейской крови в моих жилах. Терпеть не могу этого Щербо. Он долго пытался приблизиться к профессору, но ничего не вышло. И он злился на него. Вообще Щербо был неприятный человек.

Вечером меня вызвали к декану, он имел достаточно возбужденный вид.

- Что это за история с животными на верхушке собора?

- Я был исполнителем приказаний профессора,- ответил я,- и...

- И вам не хотелось бы говорить об этом! - декан нервно заиграл карандашом.- Тогда мне ничего не остается, как поблагодарить вас и обратиться непосредственно к профессору.

Я побежал предупредить.

Он был болен, но сидел в кресле.

- Что еще случилось?

Я передал ему разговор с деканом.

- Я думал, что-нибудь хуже! Я жду одного человека. Так, видимо, не может продолжаться.

Раздался звонок, и в кабинет вошел высокий мужчина в берете и в защитной гимнастерке. Лицо, пересеченное глубоким шрамом, выражало решительность и, пожалуй, самоуверенность. Один глаз был закрыт черной повязкой. Другой, жесткий и колючий, осмотрел комнату, потом остановился на сутулой фигуре старика, сидящего в кресле и закутанного в плед, несмотря на жару.