Учитель замолчал, задыхаясь. Стояла тишина. Я едва мог опомниться.
- Знаете, профессор,- со странной кривой полуулыбкой начал Вары,- пока вы тут работали для индейцев в своей лаборатории, со страной, в которой вы живете, произошли большие изменения. Пока вы сидели в лаборатории, отыскивая свое оружие, нас гоняли в болотах, как собак. Но потом и мы научились рычать, потом кусать и, наконец, сплотившись в большую стаю, сами перегрызли глотки плантаторам, а тех, что уцелели, выгнали за море. Так что и мы тоже кое-что сделали. Но возникает вопрос: как я буду помогать вам бороться за создание страны индейцев, если в моих жилах течет и негритянская, и испанская кровь. Мне ведь это вроде не подходит. Не лучше ли соединить и индейцев, и испанцев, и всех метисов, всех - черных, красных, белых и получерных, и полукрасных, и всех, в одно справедливое государство. Если вы хотите счастья индейцам, идите с нами. Не знаете? Ну, подумайте и решите!
Долго и пристально смотрел на Вары учитель.
Мы ждали, он молчал.
Светила луна, каскады светляков вились вокруг невидимых в темноте кустов. В воздухе стояло горячее благоухание цветов.
И вдруг, задрав свое одноглазое лицо прямо к луне и открыв свою широкую пасть, Вары захохотал прямо в небо.
- А я, болван, считал его старой научной крысой,- наконец высмеявшись, сказал он.- А он-то, оказывается... ого-го! - и он снова заржал во все горло.
* * *
На следующий день я еле пробрался в лабораторию. Там уже два пропускных поста. На первом - фотографические карточки профессора, Виракочи и моя, на втором - только профессора и моя.