Мартин хотел было возразить, но какой-то внутренний голос подсказал ему, что лучше промолчать, и он молча понурил голову.

— Сам я не признаю насилия, но уж если иначе нельзя, готов принять в этом деле личное участие. Может, при всей моей скромности, мне удастся преподнести господам небольшой урок благородного искусства самообороны…

Мартин подумал: «Вот черт, понять бы, что он такое несет».

От ярости у Германа затрясся двойной подбородок. Он подошел к Ли, схватил его за волосы и встряхнул.

— А уж тебя, смуглолицый приятель мой, я знаю как облупленного. Я хорошо изучил твое личное дело — чего только не числится за тобой! Уж тебя-то я определю куда следует!

Ли молча взглянул на него. Его глаза, обратившиеся в две узкие щелочки, горели ненавистью и презрением.

Не только Мартин увидел это. Увидел и директор. И выпустил мальчишку.

Герман вытер ладони о брюки, громозвучно прокашлялся и объявил:

— Вот этого трудного мальчика мы переведем на особый режим. Уж я научу его уму-разуму, чего бы мне это ни стоило.

Директор подался к выходу, но в дверях обернулся назад:

— Отведи их в школу, а после приведи назад. Я не потерплю, чтобы они по пути забегали куда-то, — сказал он Улле.

Директор резко захлопнул дверь, Улла даже ничего не успела ему ответить. Она повернулась к мальчикам — было видно, что она очень волнуется.

— Поторопитесь, — сказала она, — времени у нас в обрез.

Улла помогла мальчикам запастись бутербродами, и полчаса спустя все трое уже шагали по дороге, которая вела в школу.

Когда они пришли в школу, была как раз переменка. Во дворе стояли Стен с Эриком. Стен так и подскочил, увидав Мартина и Ли. Он сразу зашептал что-то Эрику, и тот восторженно закивал. У Мартина мороз по коже прошел: он понимал, к чему дело идет. С ними наверняка расправятся.