И мальчик понял: эти мужчины не хотели воевать. Горелый обозлился. Пришельцы оправдывались и вдруг потребовали поделиться едой, отпихнули Горелого и забрали у него все сало. Чтобы напечь картошки, они разломали одну тачку на дрова. Огонь освещал их молодые лица, глаза тоскливо смотрели в пламя... Они должны были предчувствовать свою смерть. Один усмехнулся мальчику и пропел прибаутку:

Шары, бары, растабары

Белы снеги выпадали,

Серы зайцы выбегали,

Охотничка выезжали...

На рассвете Горелый разбудил мальчика. "Где солдаты?" - сразу спросил мальчик. "Шваль, а не солдаты, - ответил Горелый. - Ушли. Не бойся". На нем были новые сапоги. Голенища второй пары высовывались из-под мешка с кукурузой. "Вы их убили!" - воскликнул мальчик. "Ушли, тебе говорят. Бог с ними".

Не ушли, подумал судья, то было умышленное убийство. Но мальчик поверил Горелому, не мог не поверить, потому что вечером, когда дезертиры отнимали сало, у него мелькнуло - надо защищаться, а утром он ужаснулся этой мысли.

Сейчас старуха привела с собой Горелого, тех солдат, своего внука... Хохлов взялся читать сборник постановлений Верховного Суда, словно отгораживался от гостей. О старухе не стоило думать так долго. Он постепенно увлекся чтением книги, в которой человеческие пороки оценивались по статьям Уголовного кодекса и были лишены боли, отчаяния, гнева. Это было решение судебных задач, изложенное деловым профессиональным языком.

Однако Хохлов понял, что ищет аналогии с делом Агафонова и при этом непрерывно всматривается в себя. Грушовка подставила ему зеркало. За то, что Хохлов многие годы осуждал своих земляков? Старуха и ее внук вцепились в него. Он знал, что никого не убил, не предал, не обманул. Не утверждал несправедливых приговоров. Наоборот, среди горя и страданий он стремился быть милосердным. Если бы он вдруг умер (о смерти думалось трезво), его дети остались бы с чистой репутацией отца.