Нинон стала погружаться в депрессию. Она перестала выходить на улицу. Было неприятно видеть серые бетонные стены с черными швами между плитами. Неприятно видеть вертких детей и их родителей - тоже серых, как бетонные плиты.

Однажды я позвонила и сказала:

- Пойдем в церковь.

- Зачем?

- Бог поможет, - объяснила я.

- Бог поможет тому, кто это ждет. А я не жду.

- Тогда давай напьемся.

- А дальше что?

- Протрезвеем.

- Вот именно. Какой смысл напиваться...

Я положила трубку. Вспомнила Высоцкого: "И ни церковь, ни кабак - ничего не свято. Нет, ребята, все не так..." Действительно, все не так.

Пришло семнадцатое августа, и грянул кризис как гром среди ясного неба. Нинон всегда боялась, что ее обворуют. Чего боишься, то и случается. В роли грабителя выступило государство. Лопнул банк вместе с валютным счетом. Денежки сказали: "До свидания, Нинон". Никто не извинился, поскольку государство не бывает виновато перед гражданами. Только граждане виноваты перед государством.

Американец уехал, его фирма вернулась в Америку.

Нинон тоже вернулась в свою квартиру, в свою прежнюю жизнь. Квартира большая, элегантная, в хорошем районе - это тебе не круглый дом. Однако почва выбита из-под ног. На что жить - непонятно. Да и не хочется. В душе что-то треснуло и раздвинулось, как льдина в океане. И обратно не сдвинуть.

Раньше Нинон нравилось ставить задачу и преодолевать. А сейчас все это казалось бессмысленным. Дети выросли, тема неблагодарности снята. Образ Севки развеялся по ветру. Что остается? Ничего. Оказывается, выживание и неотмщенность - это и был ее бензин, которым она заправляла свой мотор. А теперь бензин кончился. Мотор заглох. Можно еще поприсутствовать на празднике жизни, а можно уйти, тихо, по-английски. Ни с кем не прощаясь.