- Что ты говоришь?
- Мне не хочется, - сказал Гриша немного погромче. Гимназист удивился, спрашивал:
- Не хочется? Отчего же?
Гриша опять не знал, что сказать, и растерянно улыбнулся. Митя внимательно смотрел на него. Чужие взоры всегда приводили Гришу в смущение, - он словно боялся, что в его наружности найдут что-нибудь смешное.
Митя помолчал, придумывая, что бы еще спросить.
- Ты что собираешь? - спросил он. - Какие-нибудь предметы, понимаешь, коллекцию? Мы все собираем: я - марки. Катя Покрывалова - раковины, Леша бабочек. А ты что собираешь?
- Ничего, - ответил Гриша, краснея.
- Как же ты так? - с простодушным удивлением говорил Митя. - Ничего не собираешь? Напрасно, это очень интересно!
Грише стало стыдно, что он ничего не собирает и что это обнаружилось.
"Надо собирать что-нибудь и мне!" - подумал он, но не решился сказать этого вслух.
Митя посидел немного и ушел. Гриша почувствовал облегчение. Но ему готовилось новое испытание.
По дорожкам сада гуляла нянька Семибояриновых с их младшим сыном, годовалым бутузом, на руках. Ей захотелось посидеть, и она выбрала для этого ту самую скамейку, где сидел Гриша. Ему опять стало неловко. Он глядел прямо перед собой и не решался даже отодвинуться от няньки на другой конец скамьи.
Внимание малютки скоро привлекли оттопыренные Гришины уши, и он потянулся к ним. Нянька, толстая, румяная баба, сообразила, что Гриша безответный. Она поднесла своего бутуза к Грише, и розовый младенец ухватился пухлой ручонкой за Гришине ухо. Тот обомлел от смущения, но не решился сопротивляться. А ребенок, весело и звонко хохоча, то выпускал Гришине ухо, то опять хватался за него. Румяная нянька, забавляясь не менее младенца, повторяла:
- А вот мы его! А вот мы ему зададим!
Кто-то из мальчиков увидел и сказал другим, что маленький Жоржик развоевался с тихим мальчиком, который все сидит на скамеечке. Дети сбежались, окружили Жоржика и Гришу и шумно смеялись. Гриша старался показать, что ему ничего не больно и что ему тоже весело и забавно, что Жоржик его так хватает. Но ему становилось все труднее улыбаться и страшно хотелось заплакать. Он знал, что нельзя плакать, стыдно, и крепился.