Насладилась она его муками, точно как иная барышня, да и махнула на него холодной водой.

— Полно, — говорит, — вам шалить, руки-то грязные целовать, что тазы выносят.

Так ведь два года он приезжал, и все она его маяла: ни ответа ему, ни привета от нее не было.

Письма он ей писал на имя дьяконской дочери. Та, бывало, читает их Паше, так сама плачет, а Паша только брови хмурит.

— Что ты над ним мудруешь? — говорит дьяконская дочь. — Ведь он тебя любит.

— Любит и пускай любит.

— А ты его не любишь?

— Он мне не ровня.

— Он ведь жениться согласен.

— Я не пойду.

— С чего не пойдешь?

— Он мне не ровня.

— Глупая! Что тебе ровня, коли любит? Где ровню-то нам искать?

— И не надо.

— Ой, гляди, девка!

— Авось-небось, — смеясь отвечала Паша.

Тем временем от Рощихина сына письмо пришло, что нашел он себе невесту и просит у матери родительского благословения, а через месяц сам приехал и портрет невестин привез.

— Что? — говорила с укором дьяконская дочь Паше.

— Что? Ничего, — отвечала Паша.

——

У нас, на Гостомле, летом бывает очень хорошо, особенно когда сирень цветет. У нас уж такое заведение по хуторам, что сирень садят под самыми окнами; так она, как распустится, так и лезет в комнаты. Воздух тоже в это время бывает у нас хороший, и жить в это время очень хочется. Природа у нас здоровая, сильная: долго стоят холода, а уж как пройдет холод, как начнет все разворачиваться, так только забирай. Одно за другим зреет, одно за другим падает.

Раз лежит Рощихин сын в постели; не заснул он еще и книжку читал, а из окошка хлоп в него сорванная кисть сирени.

Посмотрел он в окно: никого нет.

Через два дня опять та же история, через день еще, и еще через день Параша забыла ему принести графин с водою.