Вася сосредоточенно шел впереди, глядя на компас; до него и Мишкины возгласы, и Вадькины стоны доносились словно издалека, однако и он иногда останавливался и пытался урезонить Мишку:

— Эй, слушай, кончай это дело!

— А я что? — тот выпучивал глаза. — Я ничего. Я его только подгоняю, чтобы не отставал, да внушаю, чтобы правильно считал. А то он какой-то не очень старательный. У! Змеиное сало. — И снова: щелк!

В конце концов Вадька не выдержал, завыл во весь голос, сел в траву.

— Все, не пойду я больше никуда! Ступайте одни, ну вас всех к черту.

— Что, натешился, добился своего? — командир остановился, глянул исподлобья на Мишку. — Не можешь без этого… Ну чего вяжешься к парню! Пользуешься тем, что его друга нет здесь, а Спиридон тебе по силе уступает. Он ведь тебя младше. Этого еще мне не хватало. Ладно, Вадька, вставай, больше он тебя не тронет.

— К черту-у! — лежа ничком, бился на траве Спиридон. — Всегда так! Никому я не нужен! Никто не любит! Что я вам всем сделал? Шел, шел, старался, чтобы было нормально, а он… Мало он надо мной в школе издевается! Пойду обратно, не могу больше с ним!

Вася схватил его под мышки, поднял.

— Успокойся, Вадька. Ну сказал же я, что он тебя не тронет. А если тронет — получит. Куда ты один обратно пойдешь? Да с твоей стороны и нечестно нас оставлять, мы ведь и так уж в меньшинстве. Сейчас придем в деревню, молочка попьем…

— Тогда я снова с компасом впереди хочу идти.

— Тяжело ведь, ты и так устал.

— Зато от него подальше. Ну подожди, Шестаков, я тебе еще устрою…

Они снова двинулись в путь. Из леса вышли к небольшой, обмелевшей за лето речонке Кузьве. Ее теперь местами спокойно можно было перейти вброд. Потом предстояло подняться на косогор — а там уже и рукой подать до Петраков — деревни, где жила Феодалова бабушка.

— Слушай, давай искупаемся, а? — спросил Мишка у Васи. — Хоть охладимся, пот смоем, легче будет дальше идти.